Мун - лунный лодочник

0

0

Знакомьтесь, это - Мун.
- Муун, - он показывает пальцем в небо, где чуть-чуть видно луну, хотя еще довольно светло, и над Гангом стоит туман.
Ему 70 лет, из которых 65 он работает лодочником. Лодочниками были его отец, дед, и прадед. Насчет прапрадеда он не уверен, не застал.
- У меня шесть дочерей, - говорит он равнодушно.
Он не знает, где его дочери, что с них толку, вышли замуж и разъехалиcь кто куда. Хотя он знает, что он уже трижды дедушка, значит, лукавит, значит, все он знает про дочерей, просто рассказывать не хочет.
- И еще у меня есть сын, - улыбается он, и в этот момент я делаю фотографию.
Его сыну шестнадцать, и он тоже лодочник. У него нет выбора, такова семейная традиция. Он родился в семье лодочника, и ему суждено быть лодочником. По-другому нельзя.
- Мун, ты любишь свою работу? - провоцирую я.
- Why not, madam?! Почему бы и нет?! - искренне удивляется он.
Его лодка на самом деле не его, он - наемный работник, половину того, что ему платят туристы, он отдает хозяину лодки.
- Он богатый человек, у него пятнадцать лодок, - рассказывает он о хозяине. - Но есть и богаче, у некоторых по пятьдесят.
- Мун, а сколько ты зарабатываешь?
В индии это совешенно нормальный вопрос, куда более нормальный, чем, например, спросить, любите ли вы собак.
- Две тысячи рупий, мадам, если повезет.
Это примерно 35 евро.
- Что у тебя с лицом? - спрашиваю я, и чувствую себя неловко, потому что не могу понять, то ли это шрамы, то ли какая-то заразная болезнь и мне лучше об этом не знать.
- Я - старый человек, - отвечает он, махнув рукой. И замолкает, потому что мы подплываем к одному из гхатов, где кремируют людей. Пахнет мясом, и, стыдно признаться, у меня урчит в желудке от голода. Две недели на рисе и лепешках делают свое дело.
Я закрываю объектив камеры, и Мун уважительно смотрит на меня - снимать кремации оскорбительно для индуистов.
Он перестает грести, лодка застывает посреди Ганга. Несколько минут мы молчим, смотрим на берег, наблюдаем за ритуалами, за движениями людей. Потом он снова берется за весла.
- Почему там только мужчины? - спрашиваю я.
- Вы, женщины, слабые, - он улыбается. - Вы плачете и падаете в обморок, что с вас толку. А некоторые еще и лезете в костер за мужем.
- Это называется "сати", - пытаюсь похвастаться знаниями я.
Мун недовольно морщится.
- Сати, да. А детей кто растить будет? Они остаются без отца, так еще и без матери.
И я теряюсь, потому что это совсем не то, что я читала об Индии и об индийцах.
Так, в разговорах, проходит час, подходит время вечернего ритуала благодарения Ганга, на который я очень хочу попасть, и, прощаясь с Муном, я даю ему на пятьдесят рупий больше, чем мы договорились.
- Это только тебе, - говорю ему я, - не хозяину.
Он целует купюру, подносит ее ко лбу, и улыбается мне на прощание.